Зомби среди нас
Главная
О сверхестественном
Галерея картинок
illust176.jpg
sp
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Рейтинг TOP100 etop.ru - эротический рейтинг
http://topclub48.ru/
Странное дело полковника Зислиса. Константин Ситников.
Оглавление
Странное дело полковника Зислиса. Константин Ситников.
Страница 2
Страница 3
Image

Полковник Павел Игоревич Зислис ...размышляет Павел Игоревич Зислис сидел за письменным столом с абсолютно пустой, сияющей в лучах весеннего солнца полированной поверхностью и рассеянно смотрел в раскрытое окно. Он размышлял.
Кнопочный телефон, аппарат внутренней связи, пепельница для посетителей, дело об убийстве, сборник японской поэзии с предисловием на английском, несколько чистых листков писчей бумаги и чернильная ручка пребывали во временной ссылке на полу.
Когда полковник Зислис размышлял, он любил, чтобы ничто на столе не отвлекало его внимания. Размыслить же было о чем. Например о том, какие только странности не случаются в этом обыденнейшем из миров.
Он вытащил из-под аппарата внутренней связи тощенькую папку и принялся снова просматривать подшитые к ней материалы. Наверху лежала докладная записка руководителя лаборатории судебно-медицинской экспертизы Владимира Евгеньевича Рикошетникова, их внештатного информатора, в каковой записке предлагалось обратить внимание на результаты лабораторного анализа крови испытуемого номер такой-то. Тут же прилагались и сами результаты; их полковник пока пропустил.
Из следующего документа — заявки на назначение вскрытия, заполненной рукой некоего майора милиции Дубинина, — явствовало, что испытуемый номер такой-то был уголовным трупом неизвестной личности; ничего необычного в этом заявлении полковник Зислис не усмотрел; перевернув бланк заявления, он обнаружил под ним копию заключения о судебно-медицинском вскрытии. Написано оно было таким крупным, размашистым почерком, что полковник, хмыкнув, тут же заглянул в конец его, на подпись эксперта, как будто фамилия того могла о чем-нибудь сказать. Фамилия, впрочем, и вправду была подстать почерку: Бамбуров. Хмыкнув еще раз, теперь не без удовлетворения, полковник принялся вникать в хитросплетение медицинской терминологии и графических особенностей руки патологоанатомического эксперта Бамбурова, с трудом отличая «а» от «дэ», а «тэ» от «эф». Впрочем, ничего такого уж необычного не было и в этой так называемой исследовательской части судебно-медицинского заключения: полковник и раньше слышал о случаях, когда сердце у человека располагалось не с левой, а с правой стороны. Это скорее к генетикам, а не к нам в особый отдел.
Последним документом в папке был также составленный от руки протокол осмотра места происшествия, подписанный уже знакомым ему майором Дубининым.
Больше ничего в деле не содержалось, и полковник вернулся к результатам анализа крови. Он прочитал заключение дважды. Ну, очищенная вода в крови — это понятно... То есть, разумеется, для чего «испытуемый» вводил себе в кровь обыкновенную воду, это не совсем понятно; но ведь в этом нет ничего «особого», правда? А он, полковник Зислис, занимается именно и исключительно «особенным». А вот что касается всех этих... черт, как их?..
агглютининов с агглютиногенами... так тут и вовсе всё настолько специально, что возникает естественный для человека несведущего вопрос: ну и что, собственно? Что в этом, пусть необычном, сочетании агглютининов с агглютиногенами такого, что этим должен заинтересоваться особый отдел?
Полковник снова пробежал глазами сопроводительную записку, потом водрузил на стол телефон и быстро набрал на клавиатуре:
судебно-медицинская лаборатория; встроенный компьютер сам набрал нужный номер.
На том конце взяли после первого же гудка, и, подпустив долгую паузу, мужской, по-ужиному шелестящий голос прошептал в самое ухо полковнику:
— Лаборатория. Рикошетников внимательно слушает.
— Владимир Евгеньевич, это полковник Зислис. Я сейчас ознакомился с вашей депешей. Вы позволите мне задать вам два вопроса?
И вновь, после продолжительной паузы, шелестящий голос:
— Все, чем могу услужить вам, Павел Игоревич.
Зислис сказал:
— Признаться, я не совсем понял: что же в этой крови такого особенного, что может заинтересовать наш отдел?
Пауза.
— Насколько я понимаю, — осторожно прошелестел Рикошетников, — ваш отдел занимается явлениями, которые не укладываются в современную систему научных представлений. То явление, о котором я имел удовольствие вас уведомить, в такую систему не укладывается. Эрго, оно может представлять интерес для вашего отдела...
— Но ведь возможна и ошибка?
— Ну... если вы возьмете слабую сыворотку... или температура воздуха будет понижена... то, разумеется, возможна. Но в данном случае всякая ошибка исключена. Я лично дважды провел лабораторный анализ крови на двойную реакцию. Нет, ошибка абсолютно исключена.
— Получается — я подвожу итог, — ваш анализ дал результат, который не может быть объяснен современной наукой; и достоверность этого результата не вызывает никаких сомнений, так?
На том конце вежливо промолчали.
— Благодарю вас, — сказал полковник Зислис. — Это было именно то, что я хотел услышать.
Он положил трубку.
Подумав, он вызвал Васю Скоробогатова.
Еще подумав, он по памяти набрал номер Шнайдера.
Образчик ксенофобии
В сорокапятилетней жизни Павла Игоревича Зислиса, а точнее в раннем его детстве, был один «моментик», о котором он не только никому не рассказал бы даже под страхом смертной казни, а и от себя-то старался его скрывать, но который тем не менее определил всю его судьбу, как личную, так и профессиональную.
До пяти лет Павлик Зислис не разговаривал. Он был сосредоточенный на самом себе мальчик, и можно было подумать, что он просто не желает растрачивать попусту богатства своего внутреннего не по детски глубокого мирка. Родители его, как водится, были убиты горем. Они водили мальчика к специалистам, но те только руками разводили: для аномалии не было никаких видимых причин. Не знали, что и думать, пока несчастного ребенка не посмотрел один старенький доктор, который и сказал: всё у пацана в порядке, он просто не хочет разговаривать. Как только, мол, захочет, так и заговорит, а пока лучше, мол, оставить его в покое. Любящие родители доктору безоговорочно поверили, но совету не вняли и принялись тормошить ребенка, пытаясь вызвать у него желание провещиться хоть одним словечком: читали ему веселые сказки, рассказывали смешные истории. Он терпеливо выслушивал, но при этом смотрел на них «как младенец Иисус с иконы» — взглядом всепонимающим и как бы говорящим: вы, взрослые, что вы можете знать о жизни? Больше всего в свои пять лет Павлик любил забраться в бурьян позади дома и смотреть на бугристый пустырь. Никакими коврижками, никакими посулами, бывало, не выманишь его с пустыря. Новое огорчение бедным родителям.
Однажды вечером, в необычайно жаркий август, мальчик вернулся с пустыря в дом и — о чудо! — произнес пять, не больше не меньше, слов удивительно чистым, почти музыкальным голосом, артикулируя не по-детски отчетливо. «Я сам буду читать теперь», — сказал он.
Никто даже предположить не мог, что послужило тем толчком, который заставил мальчика разговориться, а сам он так никому и не рассказал, что произошло с ним там, на пустыре. А произошло вот что: пока он смотрел на заходящее солнце своими серьезными немигающими глазами, от солнца отделилось ослепительно белое свечение в виде диска и, быстро приблизившись, замерло прямо над пустырем. Павлик чувствовал, что это — живое и что оно внимательно наблюдает за ним. Потом свечение испустило тонкий зеленый, почти желтовато-белый, луч, который упал прямо на лоб мальчика. Луч был жесткий, и на мгновение он соединил мозг мальчика с разумом светящегося диска. Это длилось не дольше одного мгновения, и тут же все пропало: и луч, и сам диск, только теперь красное солнце уже не касалось горизонта своим нижним краем, а являло взору лишь верхний, почти исчезающий ободок, и бурьян на буграх казался черным.
Павлик заговорил. Это ли не счастье для родителей? Но чем дальше, тем более пугающими были эти разговоры, потому что разговаривал он совсем не так, как положено лопотать ребенку пяти лет, а разговаривал он как взрослый. Причем как взрослый, умудренный опытом. И повел себя соответственно. «Я буду всё делать сам», — сказал, как отрезал. Впрочем, скоро и к этому привыкли — к чему только не привыкнешь...
Сам Зислис, однако, ни на один день не забывал того происшествия на пустыре. Уже в юношеском возрасте путем напряженных размышлений он пришел к выводу, что над ним был поставлен некий эксперимент, ни смысла которого, ни целей он себе не представлял. С известной долей уверенности он мог предположить, что наблюдения за результатами эксперимента будут вестись и в дальнейшем. Об организаторах эксперимента он не мог сказать ничего, склоняясь к мысли об «инопланетчиках».
Он относился к тому сорту людей, которые склонны доверять своим выводам, если те имеют под собой достаточно прочное основание.
Следствием сделанных на основе долгих размышлений выводов стало жизненное кредо, сформулированное юным Зислисом: «Моя жизнь — это сугубо личное дело меня самого, и любые попытки вмешаться в нее будут обрываться решительно и беспощадно.» Этого кредо он придерживался и по сей день, будучи уже полковником в особом отделе и руководителем спецгруппы, хотя, разумеется, с течением лет первоначальная формулировка значительно пообтерлась, да и юношеский пыл несколько поостыл.
И до сих пор он свято верил в перманентные попытки вмешательства «инопланетчиков» в земные дела и в то, что попытки эти следует обрывать «решительно и беспощадно». Он и не заметил, что со временем его настороженность, подозрительность и постоянная готовность к встрече с «чужими» превратились в настоящую фобию.
И теперь, стоило ему получить подтверждение своим опасениям — впервые за сорок лет столь явное и недвусмысленное, — как эта фобия заявила о себе в полный голос.
Страх
Полковник Зислис был напуган. Он сам себе в этом не признавался, но он был смертельно напуган. Если бы он позволил себе признаться в этом, черный, неконтролируемый страх вырвался бы наружу, и тогда бы это был уже не полковник Зислис, а затравленный зверь, готовый к последней схватке. Хуже всего было то, что он и сам не мог объяснить, что именно его так испугало.
Возможно, это был один из тех приступов необъяснимого страха, какие испытывают дикие животные перед землетрясением. Когда забываешь обо всем на свете, и тебя охватывает только одно паническое желание: спасаться бегством. Но полковник заставил себя подавить панику и вернуться к делу. Кофе еще не остыл, он налил себе полную, без четверти, чашку и капнул в нее коньяка из фляги, которую всегда хранил в нижнем ящике стола. Он старался не глядеть на разбросанные по столу, исчерченные рукой Шнайдера листки. Он даже попытался выкинуть из головы все эти мысли, взбудораженные разговором со Шнайдером. И вдруг он почувствовал, что ему полегчало. То ли кофе подействовал, то ли он просто успокоился, но цепкая головная боль вдруг отпустила, и он понял, что теперь может рассуждать ясно.
Ну, хорошо, предположим, Шнайдер прав. (Разве он сам не ждал этого столько лет?) И что же? Что означает это для Организации?
Что означает это для его людей? Наконец, что означает это лично для него, полковника Зислиса? Он усмехнулся, поймав себя на мысли, что поставил Организацию и подчиненных ему людей на предпочтительное место. Он всегда был «нормальный мужик» и никогда не пытался выкрутиться за счет других. Для него всегда было: сначала Организация, потом его люди, а потом уже можно было подумать и о самом себе.
Итак, Шнайдер... Шнайдер заявился к нему в кабинет час назад...
Да (он посмотрел на часы), теперь уже ровно час. Без всякого вызова и приглашения, по собственному, так сказать, почину.
Человек он был самоуверенный и бесцеремонный, а тут показался полковнику и вовсе высокомерно-пренебрежительным, даже брезгливым. Не только по отношению к нему, полковнику Зислису, лично, но и по отношению, так сказать, ко всему человечеству.
Он, опять же без приглашения, уселся на жалобно пискнувший под ним стул для посетителей, откинул полу белого своего хирургического халата, запустил в оттопыренный карман брюк толстые пальцы и вынул мятую пачку папирос. Зислис, с неприязнью наблюдавший за его действиями, в сотый уже, наверное, раз подумал: не понимаю, как он этими толстыми своими пальцами умудряется копаться в человеческих мозгах. И не мозгАх даже, а мОзгах, именно так... Шнайдер был нейрохирург фантастический. Он бы давно Нобелевскую премию получил, если бы все его работы не были строго засекречены. В этом Зислис был твердо уверен.
Закурив и выпустив толстые струи дыма из волосатых ноздрей, фантастический нейрохирург Шнайдер сначала сделал гримасу:
растянул до упора толстые свои губы, выкатил белесоватые глаза, словно хотел выскочить из собственного лица, а потом, вернув лицо в нормальное состояние, заговорил, размеренно и увесисто. И начал он с того, что сразу, ни за что ни про что (это и показалось Зислису самым обидным), принялся его, Зислиса, оскорблять.
— Видели вы, Савл Игоревич (он всегда как-нибудь искажал его имя, это, по-видимому, казалось ему чрезвычайно остроумным), видели вы, как бегает по лабиринту подопытная крыса? Ей кажется, она занята жизненно важным делом: поиском выхода. А в действительности другие крысы, только побольше и в белых халатах, изучают на ней поведенческие реакции. Или думают, что изучают. Вот так же и вы, Савл Игоревич, хочу сказать вам, как та несчастная крыса...
Зислис с трудом удержался от резкости.
— Вы пришли ко мне только за этим?
— Нет, — спокойно возразил Шнайдер, — не только за этим. Я принес результаты лоботомии и... некоторых моих экспериментов.
Весьма любопытные.
— Ну, так давайте их!
И опять Шнайдер сделал гримасу, как будто сейчас выскочит из своего лица.
— Они здесь, — сообщил он и постучал себя толстым согнутым пальцем по обширному лбу.
Увидев, как дернулось у Зислиса веко, Шнайдер расхохотался.
Зислис смотрел на него с ненавистью.
Насладившись его бессильной злобой, Шнайдер приступил:
— Я исследовал его центральную и периферийную нервную систему. В ней я заметил некоторые отклонения от нормы, то есть, разумеется, того, что мы считаем нормой...
— Поясните, пожалуйста, — попросил Зислис.
Как только перешли к делу, он сразу перестал испытывать к Шнайдеру какую бы то ни было неприязнь. Перед ним сидел эксперт и умница, и не раздражаться на него надо, а внимать каждому его слову и пытаться понять как можно точнее.
— Я хочу сказать, что его нервная система отличается некоторыми особенностями, которые могут напоминать те или иные известные нам отклонения, но которые собственно отклонениями не являются.
— Не понимаю, — признался Зислис. — Он что, был болен?
— Наоборот! То есть, с точки зрения нашей нормы, его нужно было бы признать больным.
— А что, — осторожно спросил Зислис, — может быть другая точка зрения?
Но Шнайдер проигнорировал его вопрос. Вместо этого он сам спросил:
— Вам излагать только наблюдения или и мои интерпретации тоже?
— Интерпретации тоже, если можно, — попросил Зислис, а про себя подумал: «Какого черта пойму я в твоих наблюдениях!» — Так вот, — проговорил Шнайдер важно, закуривая вторую папиросу, — у нашего... э-э-э... подопечного... мозговые полушария разделены. Не хирургическим способом, заметьте, как это иногда делают при эпилепсии, а, так сказать, самой природой-матушкой.
— И что же это означает? — спросил Зислис. Он попытался скрыть свое разочарование. Признаться, он ожидал услышать что-нибудь совсем уж необычное. Например, что у их «подопечного» имеется биолокатор, как у летучих мышей, или еще что-нибудь в этом же роде.
— Это означает, что у него два относительно автономных сознания.
Две, так сказать, личности в одной черепной коробке. Науке известны случаи, когда нечто подобное возникало в результате хирургической операции, но чтобы это было от рождения...
— Так он что, генетический урод?
— Я бы не спешил с выводами. Я исследовал его таламус. Так вот, дорогой мой Павел Игоревич, у нашего подопечного он не связан с лобными долями.
— И это означает?..
— И это означает, что он не боится боли.
— Не чувствует ее? — уточнил Зислис. Это уже было интересно. До сих пор он считал, что жилец не оказывал сопротивления при пытках потому, что был «в отключке». Тот факт, что он неспособен чувствовать боль, многое менял...
— Нет, он ее, разумеется, чувствует. Видите ли, восприятие боли включает в себя не только само ощущение боли, но и нашу эмоциональную реакцию на это ощущение. Люди, перенесшие фронтальную лоботомию, при которой связи между лобными долями и таламусом перерезаются, продолжают ощущать боль, но она их, как бы это сказать, больше не беспокоит...
— Значит, опять отклонение от нормы?
Шнайдер пожал плечами:
— Если отклонения от нормы встречаются так часто, то возникает естественный вопрос: а является ли это действительно нормой для данного объекта? Кстати, вы заметили, что мы невольно перешли в нашем разговоре с прошедшего времени на настоящее, как будто говорим не об этой конкретной... э-э-э... биологической особи, а о целом виде, пусть новом и пока не известном науке?
И тут, при этих словах о некоем «новом виде», Зислис впервые почувствовал холодок страха вдоль позвоночника. Но, слава Богу, это оказалась только шутка. Увидев побледневшие губы Зислиса, Шнайдер рассмеялся.
— Погодите, — пообещал он, — сейчас вы еще и не такое услышите.
Вы еще не забыли школьный курс анатомии человека? Помните, что у человека есть центральная нервная система и периферийная, или вегетативная? Так вот, у нашего подопечного никакой периферийной системы нет. То есть, разумеется, все нейроны и рецепторы на месте, но они напрямую подчинены спинному и головному мозгу. Вы представляете?
— Не вполне, — признался Зислис.
— Вы водите машину? Разумеется. Ну, вот случалось вам когда-нибудь избегнуть верного столкновения? Помните, как вы еще не успели ни о чем подумать, а ваша нога уже сама нажала на тормоз? И только спустя минуту вас начинает трясти, сердце скачет и руки мокрые? Вот это и есть действие периферийной системы. Но у вас она действует через гормоны, которые переносятся с кровью, а у него — непосредственно через нервные импульсы.
— Вы хотите сказать, он может управлять потением... или там кровяным давлением?
— Больше! Температурой тела... уровнем глюкозы в крови...
концентрацией солей... обменом веществ... регенерацией тканей наконец!.. Впрочем, это уже мои догадки... А вот еще кое-что из области догадок. Слыхали о когнитивной психологии?.. Высшие интеллектуальные функции... Скажем, абстрактный математический или логический анализ... Для большинства особей того биологического вида, к которому мы с вами принадлежим, это нечто такое, от чего тянет на зевоту. Но есть несколько тысяч человек, которым процесс познания и мышления доставляет живейшее удовольствие... Так же, например, как вам доставляет удовольствие заловить кого-нибудь в свои ловко расставленные сети.
— У вас превратное представление о моей работе.
— Ну, да Бог с вами. Я ведь не о том. Вы, разумеется, знаете об экспериментах по электростимуляции так называемых «центров удовольствия». Это участки гипоталамуса, которые в основном совпадают с путями передачи возбуждения от дофаминэргических нейронов черной субстанции и адренэргических нейронов голубого пятна. Вот смотрите, — он схватил несколько чистых листков и принялся чертить. — Электростимуляция усиливает синтез дофамина и норадреналина, что и вызывает ощущение удовольствия. А теперь представьте себе, что у нашего подопечного эти участки гипоталамуса непосредственно связаны с теми областями коры, которые ответственны за высшие интеллектуальные функции.
Представьте только, какой взрыв удовольствия должна вызвать у него новая научная теория или решение сложной математической задачи!
Шнайдер был в восторге.
И тут Зислис вновь почувствовал приближение страха. Но на этот раз страх не ушел, а так и остался торчать ледяным штырем в позвоночнике. Зислис глядел на Шнайдера с недоумением. Как он не понимает? Как он не понимает, что то, о чем он говорит, чудовищно?
— ...и при этом, вы не поверите, у него крайне мала верхняя кора... Я бы даже сказал, что он должен был вести этакий растительный образ жизни, только вместо питательных соков он всасывал в себя человеческие знания...
Шнайдер продолжал болтать, а перед глазами Зислиса стояла картина: богато обставленный кабинет... книги на русском, английском, японском... и за массивным письменным столом — странный мужчина, который только что вколол себе в вену пару кубиков очищенной воды... он с жадностью проглатывает научные труды по высшей математике и психолингвистике, испытывая при этом нечеловеческое наслаждение... Нечеловеческое...
Кто он? Кто этот незнакомый мужчина, которого нашли два дня назад зверски убитым? Есть ли еще подобные ему, и, если есть, то откуда они явились? Кто он, черт дери?!
И тут он очнулся. Шнайдер смотрел на него с разинутым ртом. Он о чем-то говорил — да так и застрял на полуслове, когда Зислис издал свой вопль отчаяния.
— Кто он? — переспросил Шнайдер. — Я думаю, что он не человек.
Во всяком случае, в узком, биологическом понимании этого слова.
Допрос
Стоило полковнику Зислису успокоиться, как его тут же охватил гнев. Это была обычная реакция на страх. Он немедленно вызвал всех своих подчиненных и устроил им форменный разнос. Они даром занимали свои места, ели свой хлеб и получали свою зарплату немалую, которую, между прочим, еще заслужить надо. За-слу-жить!
Даже тюлени в цирке и то это понимают. А вы парочку мелких пакостников второй день поймать не можете. Бздельники! Он так и назвал их презрительно, чтобы сильней задеть, с выпавшей «е»:
бздельники. Зря, конечно. Они были хорошие ребята, и делали все, что могли.
Но подействовало, подействовало! То ли и вправду они шустрей бегать стали, то ли их оперативные разработки наконец дали результат. В 23.17 Вася Скоробогатов докладывал:
квартиросъемщица гражданка Кропотова Антонина Ивановна разыскана. В данный момент времени она находится в Варшаве, куда выехала из Петербурга (от родственников) полмесяца назад.
Остановилась она у подруги и устроилась там на работу менеджером в цветочный магазинчик.
Она подтвердила, что в средних числах апреля сдала квартиру на полгода хорошему своему знакомому Артему Артемовичу Власову; и он не просто ее хороший знакомый, а «Тёма был близким другом Петеньки». Петенька — это знаменитый профессор ботаники, автор научных трудов Петр Яковлевич Кропотов, а кроме того — ее муж, ныне покойный. «Это было так непереносимо — оставаться одной в пустой квартире, а тут моя подруга написала мне и звала приехать... Тёма — кристальной души человек, и я без колебаний оставила на него квартиру и бесценную Петенькину библиотеку...» Пока наш человек в Варшаве примеривался, как бы это поделикатней огорошить ее трагической новостью, Антонина Ивановна сама огорошила его: «Да он звонил мне сегодня, спрашивал про погоду, говорил, что там у них грозы... А что, разве что-нибудь случилось?» Тут наш человек в Варшаве достал фотографию жильца, но, как и ожидал, Антонина Ивановна отнеслась к ней равнодушно.
Разумеется, никакой это был не Артем Артемович...
— Думаешь, этот Власов снял квартиру не для себя?
— Это же очевидно.
— Ты выяснил его личность?
— Он довольно известен в определенных кругах. Слышали про ночной ресторан «Кегельбан»? Так вот наш Власов Артем Артемович там директор.
Зислис задумчиво покивал.
Вася ждал его начальственного решения.
Наконец Зислис проговорил:
— А что если мы попросим его приехать? Как ты думаешь, снизойдет он до нашей просьбы? Самим-то нам не к лицу ходить по ночным ресторанам...
— А это уж мы постараемся, Павел Игоревич, чтобы снизошел.
— Только смотри не перестарайся, старатель.
Власов Артем Артемович оказался мужчина видный, с твердыми губами и в синем с радугой пиджаке.
Павел Игоревич принял гостя радушно. Лично встретил в дверях и просил присесть на мягкий диванчик, предложил курить, а когда Артем Артемович отказался, предложил ему кофе и коньяку. Артем Артемович и от коньяку отказался, сказал сухо:
— Попрошу вас к делу, полковник. Меня ждет работа.
Зислис вернулся за свой стол, раскрыл папку, пробежал несколько строчек глазами и, не поднимая взгляда, спросил:
— Имя Кропотова Антонина Ивановна вам ничего не говорит?
— А в чем дело? — вскинулся Власов.
Зислис рассказал в чем дело. Говорил он неторопливо, не глядя на Артема Артемовича, дабы не смущать его, а когда закончил и поднял глаза, то увидел вот что: кровь отхлынула от лица директора, он захрипел и, выкатив глаза, принялся царапать пальцами узел галстука. Такой реакции Зислис не ожидал. Он выпрыгнул из-за стола и едва успел подхватить под мышки грузное тело. В то же мгновение дверь за спиной у него с треском распахнулась, и в кабинет влетел Вася Скоробогатов. Увидав, однако, что любимому Павлу его Игоревичу никакой опасности не угрожает, а даже, можно сказать, наоборот, помог ему за подколенки уложить Власова на диван. Никита тут же отправился за доктором, а сам Вася сделал Власову легкий массаж на сердце.
Артем Артемович почувствовал себя лучше, но говорить еще не мог, только шевелил белыми губами и глядел со страхом и тоской.
Зислис присел на край стола и задумчиво наблюдал за тем, как доктор осматривает больного и колет ему в руку какой-то желтоватый раствор. Закрыв свой чемоданчик, старичок отозвал Зислиса в сторонку и сказал:
— Я, разумеется, понимаю, у вас свои методы работы, и, в конце концов, меня они не касаются. Но, должен вам заметить, что второго такого... э-э, допроса... он не переживет.
Зислис ничего ему не отвечал: возражать, тем более что-то доказывать было бы бесполезно.
Он вернулся к Власову:
— Артем Артемович, как вы себя чувствуете? Вы можете говорить?
Власов только сипел в ответ.
Во втором часу ночи в дверь сунулся обеспокоенный Никита:
— Там власовские охранители волнуются...
Но Вася уперся ему в голову пятерней и вытолкал вон из кабинета.
В третьем часу от полковника Зислиса в отдел экспериментальной медицины поступил официальный заказ на инъекцию «зомбина».
Если бы кто-нибудь заглянул в кабинет полковника Зислиса через полчаса, он бы увидел, как распаренный Вася Скоробогатов, в одной рубашке, стянутой кожаными ремнями наплечной кобуры, методично встряхивает за грудки совсем уже раскисшего директора ресторана, который лишь безвольно мотает головой и слабо ворочает языком.
— Разрешите, я ему... парочку кубиков, а?..
Зислис только рукой махнул.
Он стоял у окна, отдернув желтую штору и прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном была глубокая ночная чернота, только горели по периметру тусклые сиреневые лампы, да еще, если привстать на цыпочки, можно было разглядеть с высоты шестого этажа неяркий желтый свет из окон каптерки.
— Готово, Павел Игоревич, — сказал Вася Скоробогатов.
Зислис повернулся от окна и увидел в руках у Васи пустой шприц.
Власов перестал хрипеть — лежал с пустым, остекленелым взглядом.
Зислис поставил стул перед диваном и сел.
— Расскажите мне всё, — попросил он. — Что вас так напугало? Для кого вы сняли квартиру у Кропотовой Антонины Ивановны? Что вы знаете об этом человеке?
Кончик языка задрожал во рту у директора... и Артем Артемович заговорил... отрывисто и сбивчиво...
...смерти своего брата не простит...
...сразу после того происшествия, о котором писали газеты... в пригородном районе, когда ни с того ни с сего рухнул целый подъезд заброшенного дома и в одночасье вымерли в окрестностях все бродячие кошки, а бомжи покрылись язвами и струпьями...
яркое голубое свечение над обломками, но что это светится — поди разберись...
...направил к нему Холодёнок... И где теперь он сам? Кормит червей на Позоряевском кладбище... Великан с птичьим личиком сказал, что он швед... или это фамилия у него была такая — Швед... говорил он как-то странно: всегда мы... и словно бы совещался самом с собою... спросит, а потом сам себе же и отвечает, а когда к Артему Артемовичу обращался, то ему говорил ты, а про себя — мы...
...брат у него чудной какой-то. Вроде как не в себе малость.
Швед ему книжку в руки сунул, он и заткнулся себе в уголочке...
Швед сказал: нам нужна квартира для брата. На долгий срок. И обязательно с книгами... Мы хорошо заплатим...
...тут же вспомнил о покойном профессоре Кропотове...
...побежал в сортир, и его вырвало... глядит, а мальчики его тоже бледные стоят... а Рубен и говорит: я бы его лично...
своими руками...
...на другой день пришел снова, на этот раз один, потребовал ведро воды со льдом и отдельный кабинет... с тех пор каждую ночь, и неизменно требовал ведро ледяной воды... и каждый раз Артема Артемовича неудержимо рвало... А когда Рябой сказал:
убери его отсюда... потому что по всему телу у него пошли фурункулы... они сунулись к нему, но их так скрутило... прямо на полу... Тогда-то и решено было покончить с ним раз и навсегда...
Власов начал заговариваться. Зислис понял только, что странное, непреодолимое, не поддающееся рациональному объяснению отвращение вызывал Швед у всех, кому доводилось с ним столкнуться. И в конце концов Артем Артемович приказал своим мальчикам убрать Шведа. За ним установили слежку и выяснили, что скрывается он в пустом доме, предназначенном на снос... Мальчики облазили все закоулки дома, но так и не нашли никаких следов человеческого присутствия... Зато там было много других следов... Убрать одиночку, разгуливающего по пустырям, не составляет никакого труда... можно было просто подстрелить его... но Власову хотелось предать его тело огню и разрушению...
и в подъезде пустого дома подложили бомбу... В предрассветный час, когда Швед обычно возвращался из ресторана, прогрохотал взрыв... красное пламя вырвалось из дверного проема и даже из смотрового окошка наверху... За несколько кварталов от пустыря завыли милицейские сирены... А как всполошились бродячие собаки!.. Господи ты боже мой!.. Казалось, они сбежались со всего города... Дальше оставаться на месте было опасно, и Артем Артемович велел водителю трогаться... Они медленно попятились, и тут послышался глухой стук, как будто они ударились обо что-то задом... Артем Артемович обернулся и увидел за стеклом, прямо перед собой, жуткое лицо с одним глазом — вторая половина головы обуглилась и еще дымилась... Они рванули вперед, обгорелый полутруп снесло в сторону, и он пропал во тьме...
Дойдя до этого места в своем рассказе, Власов замолчал и обеспокоенно зашевелился. Зислис подал Васе знак, и тот вкатил директору вторую порцию «зомбина». И снова — остекленелые глаза и пустой голос.
...на третий день. Он был страшен. Приволакивая правую ногу, он дотащился до своего кабинетика и рухнул там прямо на пол. Никто не решался войти к нему, только под дверями подслушивали... О том, что они слышали, лучше не рассказывать... Четыре дня директор был ни жив, ни мертв. Он ждал, что с минуты на минуту разразится над его головой гроза... Но тучи поколобродили, гром погрохотал в отдалении, и... выглянуло солнышко. Гроза прошла стороной.
Как удалось Шведу выжить после такого взрыва? Это оставалось загадкой. Три дня тому назад он покинул свое добровольное заточение. Ушел и пропадал до вечера, а потом вернулся, как обычно, в одиннадцать часов и опять уединился в своем кабинете.
Казалось, всё вернулось на круги своя...
Артем Артемович совсем уже было успокоился. Он был убежден, что Швед знает, кто совершил покушение на его жизнь... знает, но — простил его. И вот — спустя всего неделю — убийство его брата!..
и не просто брата — любимого брата... одной с ним плоти... Что должен подумать Швед? Конечно, подозрение падет на него... и месть будет страшна!
— А вы сами не знаете, кто убил жильца? — быстро спросил Зислис.
По щекам Артема Артемовича вдруг потекли слезы.
Да, он рассказывал... рассказывал сестре об этой кропотовской квартире. А у той — сын, оболтус половозрелый... связался не то с националистами, не то с нацистами... радетели за чистоту нации чертовы... сопляки... Ну, если только это они, он вытрясет из них души...
— Артем Артемович, — сказал Зислис, — вы можете свести меня со Шведом?
И, не дожидаясь ответа, он мягко заговорил:
— Давайте мы с вами договоримся. Завтра вечером я приду к вам в ресторан, и вы сведете нас. Сами же вы забудете всё, что мы здесь с вами говорили. Хорошо? Ну, вот и чудненько. Вот и чудненько.



 
< Пред.   След. >