Зомби среди нас
Главная
О сверхестественном
Галерея картинок
SMS-Астрология
sl
illust074.jpg
sp
Sioux falls Shopping news.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Рейтинг TOP100 etop.ru - эротический рейтинг
lf
sp
lf

Число зверя. Константин Ситников.
Оглавление
Число зверя. Константин Ситников.
Страница 2
Страница 3

Image Здесь мудрость. Кто имеет ум,
тот сочти число зверя, ибо это
число человеческое; число его
шестьсот шестьдесят шесть.

Откровение. 13,18

В какой-то миг процесс разложения прекратился, время замерло в нерешительности: продолжать ли свое привычное течение или же повернуть вспять? — и это безвременье длилось довольно долго. Хотя что такое долго, если само время стояло на месте и во всем мире ничего не происходило? остановилось всякое движение: трупный червь перестал мягко скользить по обнаженному остову лица, ночной ветерок замер, но не угас совсем, а продолжал подувать, только неподвижно, и даже сорвавшийся со склона горы камень не упал, а повис в воздухе, словно закатился в незримую лунку.

Image И все же у меня осталось ощущение, что это тянулось долго, очень долго: может быть тысячи лет, но возможно и одно мгновение. А потом все повернуло вспять, да так быстро, что трудно было даже осмыслить происходящие изменения, — я бы сравнил это со скоростью ядерной реакции, вышедшей из-под контроля. Если процесс разложения продолжался десятилетия, то обратный процесс совершился в считанные секунды: высохшие и истлевшие кости скелета наполнились костным веществом, их пронизали мириады микроскопических кровеносных сосудов, сухожилия притянули к ним нарастающие мышцы, внутренняя пустота наполнилась кишками, глухо забухал мешочек сердца, запульсировала печень, пропуская через себя густую кровь, и, наконец, обнаженное нутро покрыла кожа, сквозь которую проросли волосы и волоски. Затем все тело содрогнулось в судороге, словно по нему пропустили мгновенный, но мощный разряд электрического тока, веки затрепетали — и я открыл глаза.
Я лежал в глубокой яме, в тесном деревянном ящике, наполовину залитом водой, и единственное, что я видел, — это неровные земляные стенки и небольшой прямоугольник неба между ними. Небо было сплошь затянуто пеленой низких багровых туч, стремительно проносившихся над моей разверстой могилой. Стремительность туч была неестественной, как на кинопленке, пущенной с удвоенной скоростью, и столь же неестественна была их багровость, словно при съемке на объектив надели красный светофильтр. Что-то тревожное и неспокойное было в багряных сумерках, не позволявших определить ни времени суток, ни времени года.
Грунтовые воды, наполнявшие гроб, заливали мне ушные раковины, пропитывали грубую ткань рубахи в подмышечных впадинах, но особенно неприятна была ледяная сырость между ног: я чувствовал, что от холода моя мошонка сморщилась, как гармошка. Я сглотнул — с таким трудом, словно пытался протолкнуть через глотку ком глины, — и поднес к лицу одну из сложенных на груди рук в тяжелом от сырости, истлевшем рукаве. Рукав был черный, форменный, стянутый на запястье ремешком, а скрюченные пальцы белые, с голубоватыми от недостатка кислорода ногтями. Уцепившись ими в покрытые лохмотьями стенки гроба, я уселся на тощие ягодицы, ощутив всю жесткость тазовых костей; по спине хлынули могучие потоки. Отсыревшая одежда плотно облепила бока, но я не замечал никаких ограничений в движениях. И у меня даже зубы не лязгали от холода, словно я провел свою вечность не в подземных водах Коцита, а в теплой ванне.
Поднявшись в полный рост, хлюпая шнурованными сапогами, я шагнул через сырые погребальные тряпки в узкий конец гроба. Могила была неглубока, меньше двух метров. Попробовав ногой гнилую доску на прочность, я ухватился за комья глины и, упираясь носками о торчащие травяные корни, вскарабкался наверх. Выпрямился — и взмахнул руками, едва не свалившись обратно в яму от внезапного головокружения: мне показалось, что я поднялся на страшную высоту, хотя всего лишь вылез из могилы.
Огромное, низко нависшее небо всем своим облачным массивом двигалось на восток, но в воздухе не было ни ветерка. Впереди торчал старый кладбищенский холм, заросший соснами, кроны которых казались черными в багряных сумерках. По обе стороны от холма тянулся негустой соснячок, а за ним — я знал это — пролегала шоссейная дорога. Пустые, безжизненные поля простирались до самого леса, видневшегося вдалеке темной полоской... Откуда здесь лес? Раньше его не было и в помине. У меня возникло впечатление, будто я вернулся в родные места после многолетнего отсутствия. Но при этом я чувствовал себя, как разведчик в тылу врага. Мне почему-то вспомнились герои бирсовских рассказов о Гражданской войне: целая рота бывалых, сметливых вояк, поодиночке попадавших в безвыходные, как им казалось, ситуации и кончавших в конце концов самоубийством...
Еще при моей жизни кладбищенский холм был полностью разгорожен и занят, а новых покойников начали хоронить вокруг его подножия. Их могилы располагались спонтанной спиралью, и после моей смерти к ней прибавилось еще три больших витка. Причем теперь все захоронения в этих внешних витках были разрыты и опустошены, хотя кроме меня вокруг не было ни души. Очевидно, воскрешение шло в обратном порядке: умершие и погребенные позже воскресали раньше. Те же, что были похоронены передо мной, все еще преспокойно лежали в земле, ожидая своей очереди. Хотелось бы только знать, куда подевались мои предшественники по воскрешению, а также те тысячи и миллионы счастливчиков, что умерли на всей Земле после моей смерти? Я знал, что ответ на этот вопрос я найду на шоссе за холмом. Но сначала у меня было какое-то дело на самом холме.
Я решительно шагнул вперед и едва не упал, споткнувшись обо что-то твердое и тяжелое. Это была мраморная надгробная плита, засыпанная землей. Моя плита. Я опустился перед ней на колени и рукавом стер налипшую грязь. На месте надписи были неровные, полустершиеся выбоины. Я провел пальцем по одной из них, затем по второй и по третьей — они были совершенно одинаковы, надпись сложилась в число: 6... 6... 6... 666. Почему-то я почувствовал тошноту, словно узнал что-то страшное про себя, хотя и не понимал, что именно. Торопливо очистив плиту от глины, я дрожащими пальцами принялся ощупывать ее дальше. Только сейчас я сообразил, что не помню почти ничего: ни того, кто я, ни того, когда я умер, ни того, какой сейчас год. Этот могильный мрамор был единственным источником информации для меня. Но то ли от волнения, то ли из-за плохой сохранности самой плиты, я никак не мог распознать выбитых на ней слов. Только изредка мне удавалось нащупать что-нибудь знакомое: буквы Н... И... опять Н... и снова Н... а затем О. Остальные знаки, даже те, что сохранились лучше других, были мне неизвестны. Я водил по ним пальцами так долго (как слепой по страницам книги с рельефным шрифтом Брайля), что они отпечатались в моем мозгу не менее глубоко, чем в камне, и, закрывая глаза, я начинал видеть под веками плавающие в черноте огненные иероглифы, таинственные и грозные в своей таинственности, как друидические руны или каббалистические символы. Отчаявшись расшифровать их, я принялся поспешно закидывать плиту землей. Словно пытаясь скрыть следы преступления. Хотя опять не понимал, почему делаю это и о каком преступлении может идти речь. Неужели в той жизни я совершил что-то ужасное? Какой-то смертный грех? Но какой именно? — я не знал.
Покончив с этой грязной работой, я снова взглянул на кладбищенский холм — и сразу вспомнил все, что было с ним связано. Брат. Там лежал мой старший брат. Он умер много лет назад — больше, чем тот временной промежуток, что отделял мое рождение от его. И теперь он вместе со всеми ожидал своей очереди, чтобы воскреснуть. Забавная мысль заставила меня усмехнуться: кто теперь будет считаться старшим из нас: тот, кто раньше родился, или тот, кто дольше прожил? Размышляя над этим, я направился по широкой тропинке к холму.
Когда я проходил мимо соседней могилы, она зашевелилась... земля вспучилась, словно бы изнутри ее распирала какая-то сила... сухие комья глины с шумом посыпались в разные стороны, образуя яму и обнажая прогнившую крышку гроба. Затем крышка вылетела из могилы и, ударившись углом о землю, раскололась на части. Лежавший в гробу человек поднялся и стал выбираться наружу. Это был старик лет семидесяти, в синем пиджаке и черных брюках, движения у него были механические, а глаза мутные, как бельма.
Кто не любил в детстве сажать в песчаную ямку жучка и наблюдать, как он пытается выкарабкаться наверх по осыпающимся песчинкам, а когда ему это удавалось, щепочкой сбрасывал его обратно?.. Эта жестокая забава, которая в детстве кажется смешной — и не больше, припомнилась мне теперь при виде неуклюжих попыток старика выбраться из могилы. Действовал он настойчиво, но тщетно. Когда же, наконец, его старания увенчались успехом, он не проявил по этому поводу никакой радости. Проходя мимо меня, он был не менее спокоен, чем во время смерти. Ни намека на одышку, дыхание его оставалось ровным — и смрадным. Не замечая ничего вокруг, он, как слепой, двинулся нетвердой походкой в сторону шоссе за сосняком. Еще некоторое время я различал его покачивающуюся фигуру среди надгробий и крестов, а затем он окончательно скрылся из виду.
В его движениях было мало человеческого и совсем ничего осмысленного. Движения эти были подобны горстке муравьев, которые тащат в муравейник дохлую стрекозу — они дергают ее в разные стороны и при этом натыкаются на все препятствия, на какие только можно наткнуться. Но что вело старика именно к шоссе? Было ли это внутреннее побуждение или приказ извне? Старик двигался, как инфузория-туфелька, на которую упал лучик света или которой коснулась крупица соли калия. Им управлял не инстинкт, и то был даже не безусловный рефлекс, а нечто еще более простое и непосредственное, как реакция амебы на химическое раздражение... Вот так и все они, подумал я, мрачно оглядывая пустые могилы: восстали и пошли на восток, по ходу туч, повинуясь зову... Голос! Они слышат Голос. Они идут на Голос, недоступный для моего восприятия. Голос теперь для них единственная реальность, поглотившая их без остатка, — оттого и движутся они, как зомби, что этот внешний, материальный мир для них уже не существует, как для Бессмертных у Борхеса... Их взгляды направлены внутрь. А вот мне даже краешком глаза не дано заглянуть в их новый сияющий мир, ибо между нами стоит ЧИСЛО...
Я поднялся на холм и побрел вдоль покосившихся оградок, отыскивая могилу брата. Я нашел ее скорее по наитию, чем по каким-то приметам: надгробная плита вросла глубоко в землю, могилка была запущена и не ухожена. При ее сиротливом виде у меня защемило сердце: должно быть, после моей смерти за ней никто больше не приглядывал... А местечко у брата было хорошее, не то что у меня: песчаное, сухое, возвышенное, как мысли, которые овладевают вами под этими старыми соснами... По пути сюда на глаза мне попалась брошенная ржавая лопата со сломанным черенком, и теперь я намеревался воспользоваться ею.
До естественного воскрешения брата оставалось еще далеко, но что-то подсказывало мне, что я должен поторопиться. Вот уж никогда не думал, что стану гробокопателем... Прошло не меньше часа, пока я добрался до верхних досок и очистил их от глины. В могиле стоял тяжелый дух, кровь гулко стучала у меня в висках, я старался дышать быстро, но не глубоко, верхушками легких, и только через рот. Изредка я выбирался наверх, чтобы провентилировать легкие двумя-тремя глотками терпкой сосновой свежести. Наконец я в последний раз спустился в яму и штыком короткой, как у саперов, лопаты принялся выламывать черные прогнившие доски, поддевая их сбоку возле ржавых гвоздей. Когда я отодрал обшитую лохмотьями голубой материи крышку, в лицо мне дохнуло тяжелым, непереносимым смрадом. Гроб был наполнен жидкой разложившейся массой, которой лишь истлевшая одежда придавала очертания человеческого тела. С порыжелой подушки на меня глянул оскаленный череп, глазницы которого кишели жирными белыми червями. Едва сдерживая тошноту, я выкарабкался из могилы, шатаясь, отошел от нее на несколько шагов, и меня вывернуло наизнанку. Кислая, жгучая жижа толчком наполнила рот и извергнулась на землю. Я чуть не задохнулся, приступы рвоты следовали один за другим, и, хотя в желудке уже ничего не осталось, он раз за разом сокращался и весь пищевод содрогался от тщетных позывов. Проклятье! — что я ел перед смертью? — неужели эта полупереваренная жижа в моем желудке воскресла вместе со мной? Мне почему-то припомнилось: «Как пес возвращается на блевотину свою...» Придя в себя, я поднялся на ноги и, пошатываясь, вновь приблизился к разверстой могиле. Брат лежал в гробу, он по-прежнему был мертв, но теперь выглядел так, словно умер совсем недавно. Очередь его воскрешения еще не подошла, однако, видимо, открытый воздух подействовал на него благотворно. Тошнотная вонь рассеялась. Лицо его затянулось кожей. Через минуту брат открыл глаза. Наши взгляды встретились. Я боялся, что он не узнает меня постаревшего на девять лет. Но, похоже, он даже не заметил, что теперь я на полдесятилетия старше его. Он провел омертвелым языком по губам и проговорил хрипло:
— Что... со мной?.. Я... умер?.. Или... или воскрес?..
Он всегда быстро соображал, мой старший брат. Хотя — я не мог этого не видеть — мое возвращение к жизни не было столь мучительным. Возможно, это из-за того, что я раскопал его раньше времени? Я ничего не стал объяснять брату, а просто протянул ему руку и помог выбраться наверх. На его худой мальчишеской шее все еще синели нерассосавшиеся трупные пятна...
Между нами повисло неловкое молчание. Так бывало и раньше, когда он или я куда-нибудь уезжали надолго. Мы отвыкали друг от друга — и встречались вновь отчужденными людьми, хотя и быстро все возвращалось в прежнюю колею: слишком много было в нас общего. Но теперь моя неловкость усиливалась еще тревожным ожиданием: Голос... слышал ли он Голос? Все упиралось в это. Неожиданно я снова почувствовал себя тем самым «младшим братишкой», который с замиранием сердца ожидает: что скажет старший брат? Старший брат поглядел на стремительные багровые тучи, уносящиеся на восток, и чужим, бесцветны голосом проговорил:
— Мы... должны... идти...
Сердце во мне оборвалось.
— Куда? — спросил я мертвыми губами, хотя уже и так знал ответ.
Он показал рукой в сторону шоссе — туда, куда ушел старик... куда ушли все они... и куда повелевал идти ему Голос...
— Но зачем? Зачем? — выкрикнул я запальчиво, словно бы пытаясь переспорить Голос, которого не слышал.
Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, явно не понимая моих слов, как будто я заговорил с ним на тарабарском языке. Для него все было ясно: он слышал Голос, и Голос звал его туда — на восток... Я разозлился на самого себя: а ты что думал? Они ведь не отмечены числом, как ты, — ЧИСЛОМ ЗВЕРЯ! И одновременно с депрессией (этой единственно верной спутницей жизни) на меня обрушились воспоминания. Они всегда шли рука об руку воспоминания и депрессия. Они захлестнули меня, подобно большой волне, погрузив в пучину того бездонного и беспросветного отчаяния, в котором я пребывал последние годы своей жизни. И это была не просто депрессия и не просто воспоминания, а тугой кровоточащий сгусток боли, который зародился во мне (как зарождается плод в чреве женщины) давным-давно и с годами не только не рассасывался, но, наоборот, уплотнялся и увеличивался, как кровяной тромб в сердечном сосуде... Или как спрут, питающийся кровью своей жертвы... И прежде чем я осознал, что в это мгновение весь мир для меня изменяется губительно и безвозвратно, мои губы прошептали: «Сандра!..» САНДРА! РИГА! ЛАТВИЯ!



 
< Пред.   След. >