Зомби среди нас
Главная
О сверхестественном
Галерея картинок
SMS-Астрология
sl
illust047.jpg
sp
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Рейтинг TOP100 etop.ru - эротический рейтинг
lf
sp
lf
сайт: http://maxi-credit.ru/
обувница интернет магазин А посему, займемся выбором обувной тумбы, или как её ещё называют - галошница. Основное требование – обувница должна быть вместительной и подходить к любой обуви, начиная от большущих папиных ботинок, изящных маминых туфельках и заканчивая детскими сапожками. И про гостей не следует забывать, оставляя место и для их обуви.
Как медведь с комаром боролся. Константин Ситников.
Оглавление
Как медведь с комаром боролся. Константин Ситников.
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Image

— Генералы пожаловали, – крикнула Мариша и, приволакивая сухую ногу, заторопилась от окна. Она всегда, как девочка, радовалась гостям. Зять, тридцатилетний майор, вопросительно обратил на Семена Никифоровича красивые, обрамленные черными ресницами глаза. В присутствии Семена Никифоровича он строго соблюдал субординацию и даже с Маришей разговаривал по-военному сухо. В отсутствие же (Семен Никифорович это знал) бывал раздражителен и придирчив, словно мстя за то, что жена ему досталась калека.
–Ну, открывай, что ли, майор,– усмехнулся Семен Никифорович, откладывая в сторону журнал и снимая очки...
Игорь красивой, офицерской походкой прошел в прихожую, и оттуда послышались громовые голоса. В просторный холл ведомственной дачи командующего войсками Н-ского военного округа генерала армии Семена Никифоровича Медведя гуськом вошли генерал-полковник Старков, генерал-майор Вотчин и молодой генерал-лейтенант Шустров... Осенью 1991 года, в один из тех темных и дрябливых дней, когда утро в Риге старится раньше, чем вечер, неожиданное беспокойство нарушило его обычную апатию.

Image Дикая тоска выразилась в его зрачках. Он вскочил с драной постели, которую не покидал долгое время, и, как был, в коротких брючках, обнажавших щиколотки, в длинном свитере, невероятно грязном и прорванном на локтях, скатился вниз по чердачной лестнице, потом опять вниз по широкой деревянной лестнице наружу и, наконец, устремился вдоль длинной кирпичной стены по другую сторону улицы.
Он был изможден и истощен до последней степени. Жизнь едва теплилась в нем, и когда она вдруг — с последним вздохом, с последним ударом сердца — оставила молодого человека, этот переход из одного состояния в другое был для него настолько незначителен, что он даже не заметил его. Наоборот, он продолжал двигаться в прежнем направлении.
Любой здравомыслящий человек возразит мне, что этого быть не может, что это полнейший абсурд, нелепость, вымысел. Профессиональные же медики, снисходительно похлопывая автора этих строк по плечу, доступно растолкуют ему, что вертикальное положение человеческого тела удерживается без помощи мышц только до пояса. Поэтому мертвеца можно посадить на стул — и он будет сидеть. Но для того, чтобы ходить или хотя бы стоять на месте, нужно нечто большее. Линия центра тяжести, пояснят они, проходит примерно на пять сантиметров впереди от голеностопного сустава, результирующий вектор, скажут они, тянет стоящее тело вперед, и оно все время словно бы падает. Однако, как только корпус наклоняется достаточно сильно для того, чтобы мозг уловил критическое отклонение, икроножным мышцам подается сигнал сократится — и тело возвращается в исходное положение. С ходьбой еще сложнее, она требует постоянной координированной мышечной работы, каковая возможно только при наличии живого и нормально функционирующего мозга. Вот что скажут специалисты, и будут правы.
Однако правда всякой выдумки странней. Поэтому я вынужден предложить свое собственное, доморощенное и свершенно ненаучное, объяснение тому удивительному факту, что, и умерев, сдохнув, преставившись, окочурившись, перекинувшись, отойдя, скопытившись, испустив дух, протянув ноги, сойдя в могилу, отбросив копыта, отправившись к праотцам, сыграв в ящик, приказав долго жить, уйдя в мир иной, отдав Богу душу, дав дуба и почив в Бозе, несмотря на все это, наш герой продолжал шагать вперед как ни в чем не бывало.
Жизнь полна случайностей и совпадений, которые имеют вполне логическое объяснение. Так сталось, что при падении (неизбежном в данных обстоятельствах) одна нога молодого человека (а именно левая) сделала непроизвольное и, если можно так выразиться, механическое движение вперед и, приняв на себе основной вес тела, послужила для него своего рода опорой, которая и воспрепятствовала неминуемому, как казалось бы, падению. Другая счастливая случайность в виде камешка, подвернувшегося под вторую (а именно правую) его ногу, заставила уже падающее тело вновь совершить некое сложное движение (точь в точь походившее на коленце пьяного пугала, вздумавшего отмочить трепака), и так, шаг за шагом, мертвое тело (в котором, не забывайте, совсем недавно еще теплилась жизнь) продолжало двигаться дальше; причем делало это, надо сказать, довольно ловко и проворно.
Да, конечно, не могу не признать, странное это было зрелище — ходящий мертвец. Однако люди на улице давно уже привыкли ни на что не обращать внимания, к тому же в тот день, если вы помните, падал мокрый снег, и прохожих вокруг было совсем немного, да и те глядели больше себе под ноги, чем по сторонам, а если кто и скользнул по нашему необычному горою отсутствующим взглядом, то обратил на него не больше внимания, чем на обыкновенного подвыпившего молодого человека.
Однако, если потеря жизни была для него настолько незначительной, что о ней и упоминать не стоило, то потеря другого рода предопределила всю его дальнейшую судьбу. Когда, выражаясь языком поэтическим, развязались узы его бренной жизни, одновременно с этим, по чистой случайности, развязался и шнурок его нательного креста. Это был не тот позолоченный и не имеющий веса оловянный крестик, какие продаются в церковных ларьках. Нет, то был тяжелый серебряный крест, потемневший от времени и стершийся, как старинная монета. Поэтому, оторвавшись, он не застрял в одежде, а тяжело упал на булыжную мостовую, прозвенев в ушах молодого человека, как погребальный колокол. При жизни наш герой не обращал на него особого внимания, но теперь, потеряв его, он почувствовал, что все вокруг померкло, словно неожиданно в середине дня наступил поздний вечер. Мокрый снег повалил гуще и уже не успевал таять на мостовой. Большой кусок пространства, бывший перед ним, провалился в бездну, поставив его лицом к лицу с меленькой православной церквушкой, построенной на месте разрушенного католического монастыря, со старинным монастырским кладбищем на заднем дворе. Церквушку эту окружала чугунная ограда с каменными столбами, заостренными кверху. На двух крайних к воротцам столбах были помещены стеклянные вертепы, в которых стояли небольшие раскрашенные скульптуры Иисуса и Марии. Полукруглые ворота открывались на узкую, выложенную булыжником дорожку, которая вела прямо в широко распахнутые двери, струившие сквозь сумрачную пелену мокрого снегопада теплое домашнее сияние жарко горящих свечей.
Мертвец постоял некоторое время перед воротами, словно бы в раздумии, затем внезапно качнулся всем телом вперед и устремился в раскрытые церковные объятия. В церкви шло отпевание. Посреди нее, головой к выходу, в уютном гнездышке убранного и разукрашенного, как пасхальное яичко, гроба лежала маленькая, сухонькая старушка. Она была нарядно одета. В сложенных на груди руках празднично теплилась свечка. Теплое одеяло, укрывавшее ее, было заботливо подоткнуто с боков. И как было не позавидовать этой старушке, глядя на ее светленькое, чистенькое личико! Но сколь благообразна и умильна была сама покойница, столь же отвратительны и звероподобны были старухи, толпившиеся вокруг нее: все как на подбор ужасно толстые, с выпирающими грудями и свирепыми лицами. Свечи они сжимали в кулаках, как ложки. Тщедушные старики с дрожащими коленками и остекленелыми глазами стояли позади них, и свечки в их пальцах покосились, как кресты на заброшенном кладбище. Время от времени старухи шикали на стариков и одергивали их, и тогда они подбирали свои отвалившееся челюсти и их взгляды на мгновение становились более осмысленными.
Наконец небольшой хор, состоявший из трех до отвращения полных жизнью девиц в розовых просвечивающих блузках с огромными бантами, занял свое место за поминальным столом, и отпевание началось. Священник три раза обошел гроб, размахивая кадилом, из которого сыпали красные искры и шел удушливый серный дым.
Если вы помните, православный чин отпевания ведется от имени самого усопшего. И вот, когда хор запел: «Связан мой язык, и затворился мой голос, в сокрушении сердца молю Тебя, Спасительница моя, спаси мя...» среди этих молодых, сильных, жизнерадостных голосов послышался некий слабый, тонкий, дрожащий голосок, звучавший как бы из отдаления. Это сама старушка подпевала им, но никто не слышал ее тоненького пения, — никто, кроме мертвеца. Пристально вглядываясь в сморщенные, неподвижные губы покойницы, он внимал этому голоску, исходившему, казалось, из самого сердца, ибо сказано в «каноне молебном при разлучении души и тела»: «Уста мои молчат, и язык не глаголет, но сердце мое вещает».
И затем, словно бы обретя в этих словах покой душевный, живой мертвец, не дожидаясь окончания службы, вышел из церкви и углубился в кладбище. Миновав заброшенную деревянную часовенку, он прошел вдоль покосившихся крестов и оградок, за которыми давно уже никто не присматривал. В самом дальнем углу, возле глухой бетонной стены, которой отгородился от своих мертвецов город, была могилка безымянного католического монаха с простым каменным надгробьем, на котором только и можно было различить полустершийся и заросший лишайником год рождения: 1661. Спотыкаясь и оскальзываясь на прелых листьях, ходячий мертвец приблизился к ней... глянцевато-белый от плесени, торчащий из земли корень высохшего вяза подвернулся ему под ногу, и, зацепившись за него, мертвец рухнул лицом на могилу, которая провалилась под ним, засыпав его землей, тут же покрывшейся свежим снежком. Каменное надгробие перевернулось кверху основанием, и год рождения давно почившего святого превратился в год смерти новоявленного грешника.



 
< Пред.   След. >